Перейти на главную страницу
Поиск по сайту

Гулаг где находился

Вы были люди, не рабы. Вы были выше и упрямей Своей трагической судьбы. Каждый раз, когда я прохожу мимо, я замираю от простых и пронзительных слов: «Всем кто жил в этом доме, ушел и не вернулся. И я замедляю шаги, я не могу торопиться. Сколько их ушло и не вернулось из этого дома, из дома напротив, с соседней улицы, из Москвы, из страны? За годы Советской власти миллионы людей ушли в никуда, миллионы были скованы страхом и просыпались по ночам от любого шороха. По всему Союзу работала страшная машина, имя которой ГУЛАГ. ГУЛАГ — это слово до сих пор отзывается ужасом в душах тех, кому выпало жить в страшную эпоху повальных арестов. ГУЛАГ — это будто бы не просто слово, аббревиатура, а нечто самостоятельное, живое, жуткое. Мы совсем мало знаем о нем, нам сложно даже представить, что там было, что испытали те, кому было суждено попасть туда, и, конечно, мы уже ничего не сможем сделать для миллионов людей, исчезнувших на островах этого страшного архипелага. Но человеку дана память, и только помня, постоянно помня о тех людях, мы сможем доказать, что жертва их была не напрасна, что их жизнь сохранена в наших сердцах. Только помня, мы сможем застраховать себя от возвращения в эпоху ужаса и крови. Моя работа основана на воспоминаниях людей, сумевших выжить в ГУЛАГе. Это — не все о ГУЛАГе и не исследование судеб политзаключенных. Это вообще не исследование, а лишь то малое, что я могу и считаю своим долгом сделать — этот реферат — дань памяти всем погибшим в ГУЛАГе. И им я посвящаю свою работу. ГУЛАГ — это Главное Управление Лагерей, — скажут многие. Действительно, это первое, что приходит на ум. Но сказать это — ничего не сказать. ГУЛАГ — это бездна, куда сталкивалось огромное количество людей, это ад, преисподняя, воплощение страха и бесчеловечности, охватившая всю страну. Это ужас, порожденный естественным желанием малопопулярной партии, чудом захватившей власть, удержать. Но как, как держать в узде огромную страну с многомиллионным населением? Иосиф Сталин со товарищи знали —. Еще в 1918 году вождь мирового пролетариата — Ленин провозгласил общую цель: очистки земли российской от всяких насекомых1. Все просто: надо запугать страну так, чтобы никто чихнуть не смел без позволения Партии, заставить народ захлебываться собственной кровью и при этом славить Отца и Учителя. А с остатками других партий что делать? А туда же их, недаром же сказал какой-то большевик: «У нас в стране может быть сколько угодно партий, но при том условии, что наша будет править, а все остальные — сидеть в тюрьме». Все просто, разве непонятно, что есть ГУЛАГ? А еще — это тысячи гектаров за колючей проволокой, где от холода, голода и болезней погибали миллионы и миллионы советских граждан. Где же находился ГУЛАГ? Но в самом начале истории ГУЛАГа был только один лагерь — СЛОН. Соловецкий лагерь особого назначения, через него прошли многие старые революционеры, члены различных социалистических партий. В основном все они сталкивались с арестом и ссылкой не впервые, но СЛОН поражал их жуткими условиями содержания, невиданными в царские времена. Однако вскоре выяснилось, что условия на Соловках в самом начале их существования были приемлемее и лучше, чем на тех же Соловках и во всех остальных лагерях после того, как система ГУЛАГа была отлажена. Вскоре определился и, так называемый, «полюс лютости» ГУЛАГа — Колыма — здесь были самые страшные лагеря смерти. Название тихой сибирской речки дало имя символу ГУЛАГа. Здесь находился печально знаменитый Бутугычаг, о котором рассказал в своей книге «Черные камни» Анатолий Жигулин. Сохранились свидетельства и о других лагерях. Вот что пишет Дмитрий Владимирович Орлов, проведший в ГУЛАГе 10 лет, об одном из лагерей Татарии: «Как-то ночью мне довелось наблюдать, как вывозят из лагеря умерших заключенных. Здесь от нечеловеческих условий — голода, холода, издевательств — вывозилось за стены лагеря по 40 умерших заключенных в сутки. » И это еще не самое страшное, хотя, стоит лишь на минуту представить себе, что это значит — 40 умерших в день, скольких не дождались родные, и становится страшно и пусто на душе. Сталин расправлялся со своим народом, и никто, никто не попытался остановить кровавое чудовище. Трусливое окружение Отца и Учителя, напротив, всячески поддерживало его, и сотни тысяч ни в чем не повинных людей отправлялось в ГУЛАГ. Стыдно и больно об этом думать. ГУЛАГ — это страдания искалеченные судьбы нескольких поколений, это вырванные из жизни люди, отобранная у них надежда и любовь, это воплощение ужаса тоталитарного государства, страшный сон, оказавшийся явью. Как же попадали в лагеря, с чего начиналась череда человеческих страданий? Для обреченного ГУЛАГ начинался не с этапа или лагеря как такового, а с ареста. Именно при аресте и обыске человек впервые сталкивался с Системой. Каждый по-разному реагировал на казенную фразу «Вы арестованы». Некоторые, в основном те, кто был связан с Органами, успевали покончить с. Старые революционеры встречали арест мужественно, но основная масса людей при аресте терялась, задавала общий для всех и, в сущности, бесполезный вопрос «за что? », твердо верила в то, что произошла ошибка. Не думаю, что будет преувеличением сказать, что практически каждая семья почувствовала на себе могильное дыхание ГУЛАГа. Как не печально это сознавать, наша семья тоже не стала исключением. До сих пор моя бабушка со слезами на глазах вспоминает страшную ночь 17 октября 1937 года, арест своего отца, обыск в доме, когда в поисках чего-то неведомого перетряхнули даже кроватку ее годовалого братика. Восьмилетней девочке тогда больше всего запомнились блестящие кожанки чекистов. Однако, как известно, в лучшем из государств ошибок не совершалось. Мой прадедушка, Токарев Алексей Осипович, 1908 года рождения, был приговорен по ст. Он сгинул в лагерях. В семейном альбоме осталось три его фотографии. На них — веселый, красивый мужчина. Этот статный красавец ушел в никуда, как сотни и миллионы строителей коммунизма. А вот что говорит об аресте Александр Солженицын: «Арест!! Сказать ли, что это перелом вашей жизни? Что это прямой удар молнии в вас? Что это не вмещаемое духовное потрясение, с которым не каждый может освоиться и часто сползает в безумие? Вселенная имеет столько центров, сколько в ней живых существ. Каждый из нас — центр вселенной, и мироздание раскалывается, когда вам шипят: «Вы арестованы! Если уж вы арестованы — то разве еще что-нибудь устояло в этом землетрясении? » Было огромное количество способов арестовать человека, они систематизированы в «Архипелаге ГУЛАГ». Но меня всегда поражает не то, как арестовывали, а то, как арестовываемые относились к аресту. Невозможно понять, почему не оказывалось сопротивление при аресте, почему люди позволяли забирать. Почему люди так легко расставались со своей свободой? Что за наваждение охватило страну? Многие искренне верили: идет суровая, но необходимая борьба с врагами. И если человек знал, что он предан делу Партии, то считал, что ему бояться нечего, Партия не допустит ошибки. Например, Евгения Гинзбург в книге «Крутой маршрут» вспоминает, что после исключения из ВКП б чувствовала, что ее арестуют, это же понимали и близкие ей люди. Ее домработница, не раз говорила: «Убеги, спрячься в деревне, тебя не найдут». Не убежала, не спряталась. Да и что за глупости, в самом деле! Как могла бежать она, верный и преданный член партии большевиков, пусть даже из партии исключенный? Свято была убеждена, знала, товарищи не допустят ошибки, разберутся, справедливость восторжествует. И много черных лагерных ночей прошло, прежде чем поняла, что была права не она, человек с высшим образованием, а ее домработница, простая деревенская женщина, не раз удивлявшаяся: «Ума — палата, а глупости — саратовская степь». Я допускаю, что большинство добросовестно верило в ошибку, но ведь было множество людей, не признающих существующие порядки, высказывавших вольные мысли, уж они-то в ошибку не верили, но и они не сопротивлялись. Может быть, считали унизительным для своего достоинства прятаться и сопротивляться? Но основная масса людей наверняка была уверена, что их все это не коснется, просто не может коснуться, потому что они и в Партии-то не состоят, и от «политики» далеки. Приведу цитату из Солженицына, где он как раз говорит о неиспользованной возможности сопротивления «Как потом в лагерях жгло: а что если бы каждый оперативник, идя ночью арестовывать, не был бы уверен, вернется ли он живым, и прощался бы со своей семьей? Если бы во времена массовых посадок, например, в Ленинграде, когда сажали четверть города, люди бы не сидели по своим норкам, млея от ужаса при каждом хлопке парадной двери и шагах на лестнице, — а поняли бы, что терять уже нечего, и в своих передних бодро бы делали засады по несколько человек с топорами, молотками, кочергами, с чем придется? Ведь заранее известно, что эти ночные картузы не с добрыми намерениями идут, — так не ошибешься, хрястнув по душегубу. Или тот воронок с одиноким шофером, оставшийся на улице, — угнать его, либо скаты проколоть. Органы быстро бы не досчитались сотрудников и подвижного состава, и, несмотря на всю жажду Сталина, остановилась бы проклятая машина». Но сопротивления не. Итак, аресту ничто не препятствовало, и человека забирали. Несмотря на кажущуюся похожесть арестов, для каждого попавшего в ГУЛАГ, арест свой — своя отправная точка в начале крестного пути, пролегающего через острова ГУЛАГа. За арестом следовала тюрьма, здесь человек попадал в камеру, и отсюда начиналась его «новая жизнь». После ареста, обыска и сопровождавшего их чувства неизвестности, в камере человек впервые получал возможность хоть что-то узнать. Конечно, не то, за что несчастный арестован. Смею предположить, что в большинстве случаев возможность общения с заключенными помогала несколько прийти в себя, узнать, что происходит на следствии, как предпочтительно себя вести, просто получить моральную поддержку. Надо отметить, что череда физических страданий политзаключенного начиналась со следствия, с пытки. Пытка заставляла человека подписывать самые нелепые признания. Обратимся к Солженицыну: «Полуграмотный печник любил в свободное время расписываться — это возвышало его перед самим. Бумаги чистой не было, он расписывался на газетах. Его газету с росчерком по лику Отца и Учителя соседи обнаружили в мешочке в коммунальной уборной». Конечно же, он был арестован и, конечно же, не по доброй воле подписал признание в антисоветской агитации. При первом знакомстве с мемуарами вначале возникает недоумение: почему сильные, зачастую умудренные жизнью, военным опытом люди признавали себя виновными в нелепейших обвинениях, подписывали признания в том, что являлись англо-немецко-шведско-греческими шпионами, что вели подрывную работу, разрушали советский строй, который сами же и построили. Но по мере углубления приходит понимание: люди подвергались немыслимой обработке физическими страданиями, пытками. Евгения Гинзбург в «Крутом маршруте» с горькой иронией рассказывает, как ей повезло, что к ней не применяли пыток. Расследование ее дела было закончено до выхода в свет в апреле 1938 года печально известного приказа о возможности применения мер физического воздействия в ходе следствия. Но и от тех методов, о которых рассказывает Гинзбург, замирает душа. Ее «ставили на конвейер», то есть несколько дней не давали возможности спать, оставляли без еды, много часов подряд не разрешали садиться, заставляли стоять на ногах, во время допросов прямо в глаза направляли яркий свет лампы. Это ли не пытки! После апреля 1938 года стало еще страшнее, арестованных избивали, загоняли иголки под ногти. Не случайно среди чекистов был популярен термин: «расколоть обвиняемого». Человека действительно раскалывали, уродовали тело и душу. Можно ли, зная это, хоть кого-нибудь обвинить в слабости и малодушии? Я не могу, не смею. Были «перепаханы» все слои советского общества. Никто не был застрахован от ареста, какое бы положение в обществе он ни занимал: самое высокое или, напротив, самое незаметное. Были уничтожены и высшие партийные функционеры: Бухарин, Рыков, Каменев, Зиновьев, и военачальники, такие как Тухачевский, Уборевич, Блюхер, ученые, конструкторы: Вавилов, Туполев, поэты и писатели: Бабель, Мандельштам, и многие, многие. Миллионы людей: инженеров, историков, рабочих, крестьян, пожарных, печников, истреблены в чудовищной мясорубке! Сколько было таких несчастных, вынужденных сознаться в несуществующих преступлениях, и отправленных в лагеря. Были, конечно, исключения, но это были единичные случаи в истории репрессий. В этом отношении примечателен случай с физиком Ландау, который по подозрению в шпионаже был арестован в 1938г. Всемирно известный ученый мог бы пополнить ряды обитателей ГУЛАГа, если бы не героический поступок другого блестящего физика — Капицы, пообещавшего закрыть свой Институт Физических Проблем т. И, о чудо, выпустили-таки Ландау, но это, конечно, счастливое исключение. Многомиллионный поток заключенных катился в ГУЛАГ. Многие после духоты и тесноты тюремных камер, после унижений следствия воспринимали лагерь, Шаламов, Солженицын, Олицкая, Гинзбург и др. И в этой «земле обетованной» они действительно получали постоянство, но это было постоянство боли, страданий и унижения. Вот мы и подошли к самому страшному. Не стоит и говорить, что лагерь не оправдывал надежд заключенных, что, напротив, он наглядно демонстрировал, что ждать больше нечего, что жизнь теперь окончательно перечеркнута, что для мира их больше. Давайте попытаемся представить себе хоть сотую часть того, что испытывали миллионы, находясь в лагерях. Больно думать о людях, которые обречены были лицом к лицу столкнуться с нечеловеческими условиями существования, невыносимой работой, голодом, лишениями. Первое, что будет нас интересовать — это условия существования именно существования, а не жизни в лагерях. В лагере зэки жили в бараках, причем политические и «блатари» вполне могли помещаться в одном бараке. Такое сосуществование было очень удобно для уголовников, еще на этапе они отбирали у «шпионов и врагов народа» теплые вещи, деньги, сапоги. Причем по свидетельству Фрида, Солженицына, Шаламова и многих других, кому удалось выжить, произвол блатных не только не наказывался, но и всячески поощрялся конвоем, которому отобранные вещи зачастую и продавались. Самое возмутительное во всем этом то, что такая практика была вполне согласована с идеологией эти — вредители, социально чуждые элементы, с ними можно обращаться как с животными, а уголовники — социально близки, им можно и простить такую шалость в случае чего; все равно перевоспитаются. В лагере произвол блатных тоже давал себя знать. Огромное количество бригадиров было из блатных, они отбирали у политических пайки и посылки, занимали лучшие в бараке места. Лагерь был жесток, он заставлял изворачиваться, ловчить, чтобы, не дай бог, не попасть на общие работы. Можно сказать просто — это такие работы, один месяц которых стоил человеку 20 лет жизни. Было огромное множество видов общих работ, можно было: «тачку катать, носилки таскать, кирпичи разгружать голыми руками покров кожи быстро снимается с пальцевломать из карьеров камень и уголь, брать глину и песок, можно креозотом пропитывать шпалы и все тело своетоннели можно рубить для дорог, пути подсыпать, можно по пояс в грязи вынимать торф из болота, можно плавить руды, можно кочки на мокрых лугах выкашивать а ходить по пол голени в воде » и т. Этот неполный перечень, приведенный Александром Солженицыным, заставляет содрогнуться. Ощущаешь физическую боль, изнеможение, читая описания рубки леса, отмывания золота. В дождь, мороз -30 -50? Систощенные, больные люди в легкой, изорванной одежде, коченея, возводили очередное доказательство величия и мощи Советской власти. «Работа в зной и дождь, морозы и пургу, кличи «Давай! », скверная похлебка, рваные лохмотья и зеленые лица зэков» — приведенное описание Хавой Волвович общих работ более чем деликатно и скромно. Но мне кажется, что это есть результат огромной душевной работы, неизмеримого страдания. Сотни раз передумав, пережив заново эти годы, Волвович выстрадала эти строки, эту правду, и, возможно, поэтому так тяжело читать скромное описание ужасных условий работы в лагере, так четко представляется общая картина лагерных будней, что вдруг кажется, что стало холодно в теплой комнате. Ко всему сказанному об общих работах, следует прибавить то, что рабочий день длился не менее 13 часов, а то и все 16. Люди питались баландой — черная грязная водица, в которой за счастье почиталось найти кусочек картофельной или свекольной кожуры, выдавалось также около 450г. Доходило до того, что заключенные ели, так называемую, морскую глину. В этом отношении показательно замечание Варлама Шаламова к «Одному дню Ивана Денисовича», вот что он пишет Солженицыну: «. Почему его до сих пор не зарезали и не съели?. И зачем Иван Денисович носит у вас ложку, когда известно, что все, варимое в лагере, легко съедается жидким через бортик? » Могла ли такая мысль прийти в голову нам, в тепле и сытости читающим эту книгу? Только человек, прошедший через все это может до конца понять и оценить любую книгу о ГУЛАГе. Нам же при прочтении лишь приоткрывается завеса, заглянуть за которую, к счастью, не дано. Мы можем только сердцем почувствовать правду, как-то по-своему пережить. Положение заключенных усугублялось еще их одеждой. Зачастую в лагере одежду не выдавали, зэки вынуждены были донашивать свою «вольную» одежду. Когда вольная одежда изнашивалась не в нашем, конечно, понимании; изнашивалась — это значит, что от нее оставалась одна сплошная дыраее заменяли лагерной. Бушлат был зачастую заплатан так, что не было видно его основы, у сапог отваливались подошвы, не было шапок. Много лет спустя после своего освобождения, Окунев описал обувь, выдававшуюся в лагере «Привезли нас на Колыму. Вместо обуви нам дали два рукава от списанных бушлатов на два года». Понятие личной гигиены отсутствовало, как таковое — люди не мылись месяцами. Такие условия существования не могли не сказываться на физическом состоянии людей. Истощенные, больные, они мечтали о сне, тепле и куске хлеба, простого черного хлеба. Давно установлено, что состояние духовное во многом зависит от состояния физического, т. Условия же существования в ГУЛАГе были невыносимы. И это не замедляло сказаться на людях: они переставали сопротивляться смерти, привыкали к ней, ждали. Смерть воспринималась не как зло, а как единственный выход, единственное избавление от страданий. Борис Гаммеров, солагерник Александра Солженицына, говорил ему: «Владимир Соловьев учил радоваться смерти. Хуже, чем здесь, — не будет». Именно сознание того, что хуже уже не будет, но не будет и лучше, изнеможение и заставляло радоваться смерти. Тамара Петкевич в своем интервью газете «Республика» вспоминает: «Мы были доведены до такого состояния, когда смерть переставала быть такой уж страшной. Ведь если даже котелок воды выдавался раз в три месяца, то как же ты после этого мог ощущать себя чем-то живым? Такому существованию не было никакой цены. Не было и желания продлить. Поэтому большинство умирали молча, покорно». Большинство погибших в ГУЛАГе, умерли именно на общих работах, те же, кто сумел тем или иным способом избежать общих работ, имел гораздо больше шансов выбраться живым из этой преисподней. Наиболее выгодные места бригадиров, хлеборезов и др. Профессиональные повара могли получить место на кухне, врачи — в лагерной «больнице» и т. Варлам Шаламов в рассказе «Почерк» говорит как раз о том, как какое-то особенное умение может сохранить в лагере жизнь; его героя спас почерк. Он был взят местным следователем для переписывания документов и был на один день в неделю освобожден от работ. Был и другой способ избежать общих работ: членовредительство. Но оно очень строго наказывалось, и поэтому лишь небольшой процент заключенных решался на членовредительство. Однако те, кто все же решался, должны были продумать все так, чтобы было похоже на несчастный случай. Анатолий Жигулин в «Черных камнях» описывает следующее происшествие: «Однажды доктор Батюшков сказал: «не удивляйтесь моей просьбе. Я прошу вас сломать мне руку». Далее Жигулин подробно описывает, как два взрослых человека серьезно и деловито обсуждали, как правильно рассчитать рычаг, как лучше сломать руку, чтобы было похоже на несчастный случай. Доктора Батюшкова отправили в больницу. У него был с собой диплом об окончании медицинского факультета Венского университета, и он рассчитывал остаться в больнице. В хороших врачах уже ощущался недостаток». Аналогичную историю рассказывает Евгения Гинзбург о докторе Вальтере, с которым ее свела судьба в лагере. Вот так можно было спастись, но цена такого спасения иногда была очень велика. Случай с доктором Батюшковым — лишь один из примеров попыток людей в ГУЛАГе избежать общих работ, выжить. Но ведь выжить физически и выжить морально — это не одно и то. Среди подлости и унижения, окружавшего заключенного нельзя было остаться чистым, не затронутым всем. «Жизнь в лагере — это позорная для человека жизнь», — говорит Тамара Петкевич. Позор губителен для человека: он убивает душу. Тем, кто сумел выжить, предстояла долгая борьба за свою душу, за целостность личности. Думаю, что выживание физическое и моральное были процессами параллельными, взаимосвязанными. Что же помогало выстоять узникам ГУЛАГа? Многие из них сами не могут найти ответа на этот вопрос. Я думаю, в первую очередь надо выяснить, с чем приходилось бороться. Самым страшным после страданий от голода, холода и унижения было чувство одиночества. Одиночество противно человеческой природе. В лагере же это чувство особенно обострялось. Рассказы Варлама Шаламова, особенно такие, как «Артист лопаты», «Смытая фотография» — поражают какой-то страшной безысходностью одиночества главного героя. Угнетает привычка Криста к этому одиночеству, нежелание от него избавиться, смирение. Душа Криста погибает, как и его тело. Хотя, наверное, нельзя так сказать — это неверно. Скорее, происходит коренной переворот в мировоззрении — непонятный нам, недоступный нам, с нашим, во многом поверхностным мировоззрением. Ведь если хорошенько подумать, то мы тратим себя на огромное количество пустяков, разбазариваем себя, во всех нас много поверхностного, внешнего. Это обусловлено разными объективными причинами, и это нормально. Что же происходит в лагере? Человек, попадая туда, теряет не только свое материальное положение — он оказывается оторванным от привычной обстановки, окружения, теряет постоянную связь с внешним миром, он выброшен из одного мира в. Именно с одиночеством приходилось бороться в лагере. Своего рода спасением была переписка с родными, друзьями. Для многих заключенных письма из дома были сильнейшей поддержкой, давали огромный заряд духовной энергии, силы жить. Вот одно из писем прекрасного художника Шухаева из лагеря матери своей жены, Веры Федоровны, в Ленинград. Вы простите меня, что так редко пишу, причин тому очень много, перечислять их все не стоит, да и трудно их формулировать, я думаю, это происходит непроизвольно: мы живем исключительно воспоминаниями, и о Вас думаем и вспоминаем постоянно, поэтому написать как-то не приходит на ум. У меня в настоящее время наладилась переписка с Верой, письма наши оборачиваются дней в десять, я этому обстоятельству чрезвычайно рад. Я Веру видел осенью 38 года, с ней беседовал два раза, она держится молодцом. Разлука для нас самое страшное, самое сильное испытание, которое трудно было выдумать. Я по ней скучаю ужасно. Если вам не трудно, напишите о вашем здоровье. Посылки я получил на днях все девять, которые скопились с прошлой осени. Теперь мне почти ничего не надо. Желаю Вам всего хорошего, хочется повидать Вас, да неизвестно, когда это будет. » Это письмо будто написано в кабинете, а не в бараке, оно не рассказывает ни об ужасах, пережитых автором, ни о чем-либо еще, способном взволновать пожилую женщину. Однако, оно достаточно ясно передает обстановку безысходности и отчаяния, которые, несмотря на общий спокойный, довольно оптимистический настрой письма, чувствуются в. И понимаешь, какая огромная духовная сила, внутренняя культура необходима, чтобы так достойно и спокойно писать из ада. Переписка с родными и друзьями была духовной нитью, связывающей человека с внешним миром, с его прошлой жизнью. Письма близких людей, которые, хоть и не все знали о жизни заключенного, живо переживали за него, сочувствовали, их поддержка помогала сохранить тот внутренний стержень, который позволяет человеку оставаться человеком даже в самых жутких условиях. Однако не следует забывать, что рядом с заключенными всегда были люди. Такие же ни в чем не повинные, брошенные судьбой на Архипелаг, такие же одинокие и несчастные, ищущие поддержки я, конечно же, не говорю об уголовниках. И нет ничего удивительного, что между заключенными очень часто возникала дружба. Она была важна ничуть не меньше, чем переписка с родными, а для тех, у кого родных не было, или кому переписка была запрещена, дружба имела еще большее значение. Дружба важна была еще и потому, что всегда хочется иметь рядом близкого человека, знать, что в трудную минуту можно рассчитывать на его поддержку, понимание. Больше того, некоторые заключенные встречали в лагере настоящую любовь. Как тепло вспоминает Евгения Гинзбург о своих отношениях с доктором Вальтером, о вспыхнувшем между ними чувстве. После освобождения он стал ее мужем. Это ли не победа души человеческой? Общение было одним из важнейших факторов, помогающих человеку выжить. Например, Солженицын неоднократно отмечает, что общение с духовно близкими людьми во многом стало той опорой, которая помогала бороться с потрясениями. А для молодых лагерная дружба имела колоссальное значение, ведь во многом именно в беседах с друзьями формировалось мировоззрение молодых заключенных. Разговаривая с более опытными людьми, можно было получить ответы на кажущиеся неразрешимыми вопросы. Однако общие работы утомляли настолько, что порой не было сил даже разговаривать. Здесь очень важна была духовная связь, взаимопонимание, общение без слов, если можно так сказать. Общение могло стать своего рода импульсом к дальнейшим размышлениям, внутренней работе. И во многом была важна именно возможность поделиться результатами этих размышлений. Общение с людьми более опытными, духовно богатыми, позволяло узнать, обрести себя, осознать многое, что на воле, возможно и не нашло бы отклика в душе. Ведь не зря же в предисловии практически каждой книги о ГУЛАГе мы находим длинный перечень имен и фамилий людей, своими знаниями, моральной поддержкой помогавших авторам выжить. Людям, лишенным в этих условиях дружеской поддержки, не сумевшим найти близкого по духу человека, было стократ тяжелее. В этом отношении производит огромное впечатление душевный дискомфорт, отчаяние одиночества, испытанное Варламом Шаламовым; в антиромане «Вишера» он описал свое тогдашнее состояние: «Все казалось, что я читаю хорошо знакомую книгу. И было очень трудно. Как я должен вести себя с начальством, с уркачами, с белогвардейцами? Где мне искать совета? » Итак, Сила Духа должна быть огромна, чтобы заставить себя думать в отупляющем однообразии ГУЛАГа. Однако в то же время большинство испытывало потребность думать, ведь оставшись наедине с собой, человек часто вновь проживал какие-то моменты своей биографии, задавал себе вопросы, требовавшие разрешения. Именно заключения, к которым приходили многие во время этих тяжелых раздумий, и составляли основу лагерного мировоззрения, так сильно отличающегося от нашего. Тамара Петкевич в одном из интервью сказала «Наверное, обстоятельства заставляли додумать все до дна, беспощадно. Надо было «дорыть» до какой-то версии, чтобы, как говорил Чацкий, «рассудок уцелел». У меня была такая потребность». Важна именно способность додумать все до конца, увидеть самое главное, отбросив все мирское, если можно так сказать, т. Итак, потребность думать была велика. Невозможность высказывать свои мысли вслух, жизнь в окружении лжи и лицемерия не могла не затронуть душу, не запачкать. Поэтому «додумывание до дна» приобретало значение самоочищения, важно было сказать всю правду самому себе, чтобы ничто не тяготило душу, не грызло совесть. Надо было думать, чтобы жить. А тем, кто не умел, не хотел? Не знаю, возможно, многие из них и начинали думать именно в лагере; кто так и не смог научиться этому, — оставался до конца срока поборником «справедливости», твердо уверенным в том, что по какой-то нелепой случайности оказался в лагере с предателями, вредителями и шпионами. Многие из тех, кто жил до лагеря богатой духовной жизнью, в основном люди творческие, находили поддержку в самих себе, в своем невостребованном творческом потенциале и практически не общались с окружающими, таких, конечно, было меньшинство, и зачастую творчество совмещалось с общением если на то и другое хватало сил. Например, многие свои стихи поэт и писатель Анатолий Жигулин написал в Бутугычаге. Поэт Португалов тоже написал многие стихи на Колыме, ко многим его подтолкнуло общение на пересылке, а позже редкие встречи с известным тогда поэтом Василием Князевым они попали в соседние лагеря. Вот одно из стихотворений, посвященное памяти поэта. Зорька-огневиха занялася Над тайгой, над белыми лесами. Помирал на Атке дядя Вася, Старичок с короткими усами. Помирал он в лагерной больнице. Все ему хотелось, словно птице, Пролететь над Родиной своею. Он лежал тихонько и не охал, Только жажда старика томила. А в ногах сидел Лутохин Леха, Знаменитый лагерный «лепила». Стыли окна, серые от грязи. Был барак больничный сердцу тесен. Помирал поэт Василий Князев, Не допев своих последних песен. Только веки старчески моргали, Только губы старые шептали: «Нас не сломит нужда, Не согнет нас беда, Рок капризный не властен над нами: Никогда, никогда Никогда, никогда Коммунары не будут рабами! » И замолкли старческие губы — Кончился поэт Василий Князев. Над могилой не рыдали трубы, С плачем люди не бросались наземь. Только Леха, лагерный «лепила», Выпил триста грамм денатурата, И его всю ночь в падучей било От ненужной жалости треклятой. И рассвет, Пролившись как вода, Видел: Леха пьяными губами Все шептал: «Никогда. Коммунары Не будут рабами. » Какое удивительное по силе и боли стихотворение! Сколько в нем необъятной горечи, тоски. Потрясает эта бессмысленная смерть человека, который мог еще так много сделать. Но он был не один, хотя в момент смерти рядом с ним и был только лагерный «лепила». Он не был одинок, вокруг него всегда были люди, которым он был дорог, которые его понимали. Солженицына часто в самые тяжелые минуты предлагал ему «Давай молчать и с пользой думать. И он писал их, эти стихи, эти спасительные строки. Он умер в лагере и навсегда унес с собой в могилу эти стихи, мы никогда их не прочтем, но само то, что они были, обязывает нас помнить поэта Бориса Гаммерова, «которому не дали и прохрипеть», а вместе с ним — сотни других поэтов, писателей, композиторов, актеров, пропавших на бескрайних просторах Архипелага. Я верю, что в заключении писал «в уме» стихи и Осип Мандельштам, очевидно не про красное вино и солнечный май, хотя, кто знает. Сам процесс творчества на какие-то мгновения отвлекал от ужасов реальности, или же наоборот, описывая их, читая эти стихи двум-трем самым близким друзьям, люди чувствовали облегчение, высказав наболевшее, поделившись. Творчество действительно помогало многим, кто был на него способен, для тех, кто привык творить, созидание, пусть даже в таких нечеловеческих условиях, было не подвигом, а потребностью, неизменным составляющим жизни, с которой, несмотря ни на что, все же не хотелось расставаться. Но, говоря о значении общения и взаимопонимания в жизни заключенных, нельзя не отметить, что среди них выделялись такие, кто просто не нуждался в общении, не хотел делиться своими трудностями, не желал поддержки. Возможно, среди грязи лагерей им не встречались достойные люди, или они слишком часто обманывались, или увидели в образе лагерного существования что-то, что навсегда отгородило и обособило их от солагерников. В лагере Варлам Шаламов принадлежал именно к таким людям. Он совершенно неожиданным образом объясняет свою обособленность: «Почему я не советовался ни с кем во всем моем колымском поведении, во всех своих колымских поступках, действиях и решениях? Чужая тайна очень тяжела, невыносима для лагерной души, для подлеца и труса, скрытого на дне каждого человека. Я боялся, что сообщенное мной ляжет тайной слишком тяжелой, поссорит меня с моими исповедальниками, ничего не изменив в моем решении. Я не привык, не выучен был слушать других и следовать их советам, совет может быть и хорош, но обязательно плох тем, что это — чужой совет. В лагере нельзя разделить ни радость, ни горе. Радость — потому что слишком опасно. Горе — потому что бесполезно. Канонический, классический «ближний» не облегчит твою душу, а сорок раз продаст начальству: за окурок или по своей должности стукача и сексота, а то и просто ни за что — по-русски». Итак, каждый воспринимал ГУЛАГ и себя в нем по-разному, у каждого была своя позиция по отношению к лагерю как таковому и по отношению к окружающим, каждый делал свой выбор между общением и одиночеством. Однако до настоящего времени я рассматривала восприятие ГУЛАГа в основном людьми культурными, образованными, принадлежащими к «прослойке интеллигенции». Людьми, которые совершенно по-особому анализировали и обдумывали происходящее. А как же воспринимался ГУЛАГ простыми людьми, рабочими, крестьянами, теми же печниками и пожарными, попавшими в эту мясорубку? Как вспоминают ГУЛАГ эти люди? Так же, как интеллигенты. Многие в своих воспоминаниях пишут, что в лагерях впервые понимали, что всем больно одинаково, что все одинаково страдают. Поэтому и не удивительно, что простые люди вспоминают ГУЛАГ так же, как интеллигенты. С той только разницей, что воспоминания первых безыскусны, в них нет анализа, глубоких размышлений. Эти воспоминания похожи на видеозапись без звука, они дают зрительное представление о происходившем. Как было и. Но от этого как было, кажется, что больше, чем этот никому не известный человек, уже никто не скажет. И хочется стиснуть зубы, чтобы не закричать. В простой школьной тетрадке, без запятых, неровным почерком: «Москва Союз писателей Материал требует обработки Прошу вас извинить за почерк и знаки препинания у меня каторак да и болезнь двойной инсульт меня два раза парализовало. Вот уже 8 лет как парализован на почве нервной системы. Вы спросите, откуда нервы пишу вам по порядку» Это вступление к письму Ивана Васильевича Окунева из села Красное Липецкой области. В 1938г двадцатилетним парнем он был арестован за то, что просрочил паспорт, и отправлен на Колыму. То, что он пишет дальше поистине ужасно: «В декабре начальник лагеря Кулиев объявил, у кого будет какая просьба, говорите пока не ушли на работу. И вот мы двое стали просить рукава они использовались вместо обуви - авт. А двое трясут над головой рваными рукавицами. Нам четверым велели выйти из строя, а остальным скомандовали на работу. Нас повели в изолятор. Кулиев вызвал пожарников ударом в рельсу. Слышим и видим в щели между досок, как они прибежали с пожарным рукавом, заработал движок, и направили на. Мы бежим из угла в угол, но он направлял на. Мы кричали, звали папу и маму, ругая их всякими словами. А в этот день было 50 градусов, утром поломалась рама автомашины от мороза. И так поливали полчаса, потом заглох движок. А часа через четыре пришел Кулиев и стал говорить, чтобы мы шли в барак, но мы все смерзлись и не могли тронуться с места. Тогда он позвал пожарного, который пришел с маленьким топориком и стал обрубать нас друг от друга. Я стоял сзади, и меня вырубили первого, подтащили к двери. И закричали: марш в барак! Но у меня ватные брюки смерзлись, и я сказал, что не могу. Ударом ноги в спину я вылетел на улицу ударился лицом об стежку, которую протоптали, разбил губу, во рту оказались два зуба, стало солоно от крови. Подбежали два пожарника и ногами покатили по направлению к двери. Когда подкатили, я превратился в снежную бабу, на мокрую одежду налип и замерз снег. Тогда поставили к бараку спиной и прикладами стали обивать снег, да так что костям больно. Утром дневальный объявил подъем. Я стал будить мокрых соучастников, но двое были мертвы». Вся чудовищность произошедшего не укладывается в голове. Людей, способных на такое, нельзя назвать даже животными, потому что самые страшные хищники — гуманисты по сравнению с такими вот кулиевыми. И ведь сколько было подобных случаев по всему ГУЛАГу! Однако, несмотря ни на что, многие считают, что ГУЛАГ во многом оказывал положительное, как ни парадоксально это звучит, влияние на людей, бывших там, что опыт ГУЛАГа сыграл положительную роль в их жизнях, научил думать, анализировать, преодолевать трудности. Хотелось бы остановиться и более подробно рассмотреть вопрос о значении опыта пребывания в лагерях в жизни заключенных. Все воспоминания, прочитанные мной, убедили меня в том, что опыт ГУЛАГа отрицателен, говорить о положительной его роли — кощунство. Не могу удержаться от соблазна вновь обратиться к Петкевич: «Это всю правду о лагере - авт. А если помнить, то смертельно заболеть. Жизнь в лагере — это позорная для человека жизнь. А позор помнить человек не может, он убивает». Не буду цитировать Варлама Шаламова, могу лишь сказать, что этот писатель тоже категорически считает опыт лагерной жизни отрицательным. Лагерь убивал тело и душу и то, что многие, пройдя через все круги ада, смогли сохранить в себе человека, способность чувствовать и сострадать, есть великий подвиг людей, это целиком их заслуга, а ни в коем случае не положительное влияние лагеря. Конечно, невозможно отрицать, что лагерь сталкивал порой с уникальными людьми, давал возможность посмотреть со стороны на существующий строй, понять, что же на самом деле происходит в стране, определить свои жизненные принципы. «Я твердо решился на всю жизнь — поступать только по своей совести», — С другой же стороны, цена всего этого — искалеченная судьба, зачастую — жизнь. Так не слишком ли велика эта цена, непомерно, неоправданно велика? Ведь ко всему вышеперечисленному люди могли прийти и на воле, немногие, но. Собственно это не важно— могли или не могли, хотели или не хотели, ведь многие попадали в лагерь уже вполне оформившимися личностями. Не нам судить, положителен или отрицателен лагерный опыт. Каждый, прошедший через лагерь сам для себя определяет, смог ли он вынести какой-то положительный опыт из этого кошмара. Когда мы говорим о жертвах ГУЛАГа, мы оперируем страшными цифрами, счет идет на миллионы, десятки миллионов уничтоженных людей. Но эти миллионы складываются из конкретных лиц, личностей. Это Иванов, Петров, Сидоров, Аксенов, Гинзбург, Волвович, Петкевич, Шаламов, Олицкая, Солженицын, мой прадед — Токарев. И когда говорят о демографической катастрофе в нашей стране, о техническом отставании от других стран, я понимаю: это их нерожденные дети, неспетые песни, несделанные открытия, несвершенные дела, непрожитые жизни. И каждый человек, был ли он великим и знаменитым, нес в себе огромный потенциал или был обыкновенным, «простым», ценен и незаменим, его уничтоженную жизнь не дано прожить уже никому. Но ГУЛАГ уничтожал не только тех, кто прошел его мясорубку. Те, кто оставались «на свободе» в большинстве своем также искалечены. Когда арестовали прадеда, моя прабабушка в 27 лет осталась одна с двумя детьми, долго не могла найти никакую работу. И я преклоняюсь перед ее мужеством, перед ее честно исполненным материнским долгом: простая неграмотная женщина, она сумела дать им образование, вырастила достойных людей. И их, вдов, отцов, матерей, от которых оторвали близких, их тоже миллионы, их жизни также изуродованы. Когда я сказала своей бабуле, что хочу написать о прадеде, она испугалась. Она еще помнит, как для нее, дочери врага народа были закрыты пионерские лагеря, как при поступлении в 1947 году в юридический институт она вынуждена была скрыть в анкете кто ее отец, и написала, что он пропал без вести. Но потом, во время проверки, ведь готовили-то юристов! Она вспоминает, как шла в кабинет ректора. Он долго-долго молчал и смотрел на нее, потом спросил, правда ли, что отец арестован, опять долго молчал, потом, наконец, сказал: «Иди учись, девочка». Нетрудно представить, чего стоило ему сказать эти слова, какой страшный груз ответственности взваливал он на себя, и какой ужас испытала моя бабушка, за те несколько минут. Когда бабуля сказала, что она опасается, как бы мне в дальнейшем не повредили сведения о прадеде, я поняла, что она до сих пор очень боится. Теперь уже за. Она, моя смелая, гордая, красивая бабушка! И сколько людей до сих пор не могут забыть пережитого ужаса той поры. Страх был вокруг, везде и. Страх въедался в человеческую душу и уже никогда оттуда не уходил. И в этом тоже разрушающая сила ГУЛАГа. ГУЛАГ калечил не только души тех, кто попадал туда, но и тех, кто оставался на свободе. И если для тех, кто остался, ГУЛАГ отзывался страшной трагедией, то не сложно представить, насколько больнее и тяжелее было тем, кто был выброшен из жизни за колючую проволоку. Готовясь писать эту работу, я договорилась о встрече с Надеждой Самойловной В самый последний момент она отказалась, сказав, что просто не сможет рассказать обо всем, что пережила. Я понимаю и глубоко уважаю этот отказ. Я преклоняюсь перед ней уже за то, что она смогла выжить, сохранить в себе женщину и человека. Боль пережитого не утихает, страдание воспоминания огромно, и поэтому об этом тяжело, зачастую невозможно рассказывать. Однако есть и другая причина того, что многие бывшие узники ГУЛАГа отказываются рассказывать о своей жизни в заключении. Дело в том, что при освобождении люди обязательно должны были дать, так называемую, подписку о неразглашении. То есть фактически они не имели права что-либо рассказывать даже родным или друзьям. В случае нарушения табу, людям грозил новый срок. Легко представить, что прошедшие через все круги ада, измученные, запуганные люди соглашались на любые условия, только бы больше никогда не попасть назад, тем более, что выбора у них не. Страх был вбит настолько глубоко в подсознание человека, что многие боятся говорить о пережитом до сих пор. Тем более что при политической нестабильности, царящей в стране, нельзя дать полных гарантий того, что ужас ГУЛАГа не повторится. Все вышеперечисленные факторы и обуславливают отказ бывших заключенных рассказывать о лагере посторонним. Страх навсегда сковал уста многих людей. После отказа Надежды Самойловны я особенно отчетливо поняла, какой подвиг совершен теми, кто смог заставить себя рассказать. Какую огромную душевную работу проделали те, кто сумел, заставил себя вновь пережить прошедшее, поведать о ГУЛАГе и людях, попавших. Кто смог преодолеть страх, изгнать его из своей души. Эти люди не только донесли до нас сведения о ГУЛАГе и его кошмарах, но и выполнили свой долг перед погибшими: воспоминания — это дань памяти всем тем, кто не сумел выбраться живым из лагерной мясорубки. Анна Ахматова в предисловии к «Реквиему» писала: «В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то «опознал». Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно, никогда в жизни не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо там все говорили шепотом : А вы это можете описать? И я сказала: Могу. Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом». Этот разговор не случаен. Правда была нужна этим людям не меньше, чем нам. Она была важна, чтобы люди поняли, что стояло за парадами, песнями и хвалебными фильмами. Она была нужна, чтобы открыть ту ложь, которая пронизывала все государство, чтобы сказать всем, чем на самом деле была Советская власть. Чтобы те, кто до сих пор ходят с транспарантами «Верните нам Сталина», поняли, наконец, какое это было чудовище. Эта правда нужна нам, чтобы никогда больше не допустить подобного. И поэтому огромная признательность тем, кто смог переступить через боль воспоминания, вновь пройти через страдания, чтобы рассказать нам все это: Евгении Гинзбург, Александру Солженицыну, Варламу Шаламову, Хаве Волвович, Анатолию Жигулину, Екатерине Олицкой, Тамаре Петкевич и многим, многим другим. А зачем, для чего пишу этот реферат я? Почему именно эта страшная тема? Может быть, потому что в семейном альбоме осталось всего три фотографии прадеда и казенная справка о его реабилитации в 1963 году? А может быть потому, что я не хочу узнать того страха, что до сих пор не отпускает мою бабулю, Надежду Самойловну и многих. Я не хочу бояться. Я не хочу, чтобы когда-нибудь вновь стало возможным повторение произвола, царившего в стране многие годы. Я хочу жить в действительно демократическом, правовом государстве со стабильной политической системой. Тысячи прошедших ГУЛАГ, миллионы, погибших там. Мы ничего не можем для них сделать, но наш долг — помнить о. Наш долг — уважать эту память и беречь ее, передавать из поколения в поколение. «Пусть молодежь знает, а главное — пусть чтут память» — это слова из письма Ивана Васильевича Окунева, бывшего узника ГУЛАГа. Мы знаем и помним, и низкий поклон тем, кто прошел через кошмары ГУЛАГа, и тем, кто погиб. Список использованной литературы: 1. «Архипелаг ГУЛАГ», Центр «Новый мир», «Вишера», журнал «Российский летописец». «Мои воспоминания», Франкфурт на Майне, «Посев». «Память Колымы», Магаданское книжное издательство, 1990 г. «ГУЛАГ: его строители, обитатели и герои»,Международное общество прав человека, Москва — Санкт-Петербург, 1998 г. «Запрет на жизнь», Казань, Татарское книжное издательство, 1993 г 9. «Жизнь — сапожок непарный», СПб. «О своем я уже не заплачу». В газете «Невское время», 15. Тамара Петкевич — интервью газете «Республика»,26. Евгения Гинзбург «Крутой маршрут». ЦК КП Латвии, «Курсив» — Творческая фотостудия Союза журналистов ЛССР, 1989. Анна Ахматова, Сочинения в 2-хтомах.


Другие статьи на тему:



 
Copyright © 2006-2016
rehability.ru